ВИТКОВСКИЙ РОМАН НИКОЛАЕВИЧ
Родился я в 1927 году на Украине в городе Каменец-Подольский. Отец, Николай Михайлович, по национальности поляк, работал у Будённого в секретном отделе. А мать моя была украинка. В семье было четверо детей, дома говорили на польском языке. Родители умерли друг за другом: сначала мама, а через три года отец. Жили у бабушки на подаяние. После смерти бабушки попали в детский дом, который находился в селе Замехов Новоушицского района. Младшего брата взяла хозяйка квартиры, где мы жили. В детском доме было 210 детей, пацанов. Жили мы на границе с Молдавией.
Как-то утром заиграл наш детдомовский горнист, еще совсем темно было, и дежурный сказал: «Война началась, хлопчики». Собрали нас всех в саду, я как был в трусиках, так и выбежал, правда, успел набросить на плечи байковое одеяло, просидели до утра. На следующий день колхоз выделил несколько телег, на которые погрузили одежду, обувь, продукты. Решено было детский дом эвакуировать в город Сталино (сейчас Донецк) на востоке Украины. Надо было добраться до Винницы, а оттуда по железной дороге дальше. Дошли до Винницы. Нас временно разместили в детском лагере. Немецкие самолеты летали каждый день и бомбили город. Потом нас собрали и сказали, что немцы разбомбили железнодорожный узел, и дальше будем добираться пешком. Директор нашего детского дома сбежал, и мы оказались «брошенными». С этого момента начались наши мытарства. Толпы беженцев шли на Восток и вместе с ними мы, маленькие дети. Чтобы прокормиться, мы заходили в дома и просили дать покушать. Надо сказать, что народ был добрый, помогал, чем мог, мы могли всегда рассчитывать на кружку молока и немного хлеба, и даже давали немного хлеба с собой.
Вместе с беженцами отступали и наши войска. Мы с несколькими пацанами пристали к одной из воинской частей. Меня одели в форму, и я стал «сыном полка». Мне было в ту пору уже четырнадцать лет, находился я всегда при командире взвода, выполняя небольшие поручения, звал его дядя Ваня. Это был 888-й отдельный зенитный полк, в полку были 37-мм автоматические зенитные установки. Я помогал подносить снаряды во время боевых действий. Отступая, дошли до города Черкассы, перед нами простирался Днепр. Теперь нашей задачей было переправиться на левый берег реки. И, вот, считайте, я своими маленькими ножками прошел все Правобережную Украину.
В ту ночь мы остановились на привал. Саперы должны были к утру наладить переправу, а утром по общему приказу переправить орудия и снаряды на левый берег. Левый берег Днепра был пологий, правый – крутой. На одной из вершин находился наш полк. Мне не спалось, я выбрался из окопа и решил посмотреть в бинокль на реку. По реке шли лодки, в них сидели солдаты в касках, полураздетые с автоматами наперевес. «Дядя Ваня, немцы», - закричал я. Но было уже поздно, мы оказались в окружении, и попали в плен. Нас выгнали из окопов, выстроили в две шеренги и погнали теперь уже в обратном направлении, на запад. Разговаривать нельзя, шаг влево, шаг вправо – расстрел. Привели в пересылочный лагерь. За то время, пока были в лагере, немцы восстановили железную дорогу. Затем нас повели на железнодорожный вокзал, там уже стояли товарные вагоны, набитые людьми. Нас затолкали в один из них и повезли. Ехали долго, всю дорогу мы сидели на полу в ужасной духоте и тесноте. Наконец, привезли в концлагерь «Маутхаузен».
Маутхаузен относился к последней, третьей категории, и являлся одним из самых жестоких концлагерей. Нас привезли сюда, чтобы уничтожить. Здесь на каждого заключенного заполняли специальную карточку и выдавали бирки с выбитыми на жестяной полоске номерами. Потеряешь бирку – смерть.
В лагере были 2-3-х ярусные нары. Кормили баландой из обрезков брюквы, моркови, капусты. Мы работали в каменоломнях, загружали и увозили вагонетки, опрокидывали и опорожняли их, затем возвращались обратно, и так без конца. Нас вызывали на допрос в гестапо, требовали выдать комсомольцев, коммунистов, комиссаров, цыган, евреев. Среди военнопленных работала «радио», советовали ничего не рассказывать; того, кто выдаст, вычисляли, затем судили и убивали. Но предатели все равно появлялись, поэтому со временем все стали более осторожными в своих суждениях, вслух меньше делились информацией с товарищами. Однажды мы узнали, что в лагерь привезли русского генерала, и немцы предлагали ему перейти на службу в германскую армию. Уже после войны я узнал имя этого генерала, его звали Дмитрий Михайлович Карбышев.
Пройдя гестаповские допросы в начале 1943 года, я был отправлен на сельскохозяйственные работы. Попал я к хозяину в город Фрайштадт. Его имение находилось высоко в горах. Человек он был добросердечный, мне повезло, надо мной никто не издевался, не бил, голодом не морил. Но работать надо было много. Я работал наравне со взрослыми, по шестнадцать часов в день: заготавливал сено, клевер, обрабатывал картофельные поля, сеял рожь, пшеницу. Немецкий язык освоил быстро, мог даже общаться на нем.
Мы знали, что советская армия наступает, и ждали с нетерпением окончания войны. В 1945 году в Германии в армию стали забирать служить подростков и пожилых людей, и наш хозяин спрятался в шалаше в густом лесу, а его десятилетний сын тайком носил ему еду. В мае он вернулся. В соседнем имении работал мой знакомый Вася, и мы попросили разрешения у хозяев сходить в ближайший городок и посмотреть, что там происходит. Когда мы пришли туда, то увидели американские танки с белыми звездами и много солдат. Людей было много, все пели, танцевали. Там же мы попросили у солдат два велосипеда, а вечером вернулись на них в имение. На следующий день мы собрались в дорогу – домой. Хозяин дал нам на дорогу хлеба, копченого сала и даже немного денег. Повесив на руль красные флаги, мы двинулись к югославской границе, где находилась советская оккупационная зона. Добрались до проверочно-фильтрационного пункта, прошли особый отдел, а оттуда на Родину. Родных у меня не осталось, и я отправился на Дальний Восток.
г. Владивосток
